Неточные совпадения
— Да лихо,
брат, поспал: вечер
на дворе, часов шесть будет. Часов шесть с лишком
спал…
— А чего такого?
На здоровье! Куда спешить?
На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты
спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как,
брат, себя чувствуешь?
Упал он, наложил руку
на свою рану и сказал, обратившись к товарищам: «Прощайте, паны-братья, товарищи!
Выбор начальства
пал на Матвея Ильича Колязина, сына того Колязина, под попечительством которого находились некогда
братья Кирсановы.
Я и так
брата люблю, а больше за то, что он за меня в солдаты пошел. Вот как было дело: стали бросать жеребий. Жеребий
пал на меня, мне надо были идти в солдаты, а я тогда неделю как женился. Не хотелось мне от молодой жены уходить.
Людоед всю ночь пил вино. И, когда он много выпил, ему захотелось опять есть. Он встал и пошел в ту горницу, где
спали мальчик с пальчик с
братьями и 7 девочек. Он подошел к мальчикам, ощупал
на них золотые шапочки и говорит: «Вот спьяну чуть своих дочерей не порезал». Оставил мальчиков и пошел к дочерям, ощупал
на них мягкие шапочки и всех перерезал и заснул.
А у людоеда было 7 девочек, такие же маленькие, как мальчиковы
братья. Девочки все лежали и
спали на одной кровати, и у каждой девочки
на голове была золотая шапочка. Мальчик с пальчик приметил это, и, когда людоед с женой ушли, он потихоньку спял шапочки с людоедовых дочерей и надел их
на себя и
на братьев, а свою и братнины шапочки надел
на девочек.
Было около полуночи, когда Клим пришел домой. У двери в комнату
брата стояли его ботинки, а сам Дмитрий, должно быть, уже
спал; он не откликнулся
на стук в дверь, хотя в комнате его горел огонь, скважина замка пропускала в сумрак коридора желтенькую ленту света. Климу хотелось есть. Он осторожно заглянул в столовую, там шагали Марина и Кутузов, плечо в плечо друг с другом; Марина ходила, скрестив руки
на груди, опустя голову, Кутузов, размахивая папиросой у своего лица, говорил вполголоса...
Бились день, рубились день, другой,
В третий день к полудню стяги
пали,
И расстался с
братом брат родной
На реке кровавой
на Каяле.
Не воскреснуть Игоря дружине,
Не подняться после грозной сечи!
И явилась Карна и в кручине
Смертный вопль исторгла, и далече
Заметалась Желя по дорогам,
Потрясая искрометным рогом.
И от края,
братья, и до края
Пали жены русские, рыдая:
«Уж не видеть милых лад нам боле!
Кто разбудит их
на ратном поле?
Их теперь нам мыслию не смыслить,
Их теперь нам думою не сдумать,
И не жить нам в тереме богатом,
Не звенеть нам серебром и златом...
Брат этот, года два назад, был убит индийцами, которые
напали на фабрику и хотели ограбить.
Как только меньшой
брат вошел в лес, он
напал на реку, переплыл ее и тут же
на берегу увидал медведицу. Она
спала. Он ухватил медвежат и побежал без оглядки
на гору. Только что добежал до верху — выходит ему навстречу народ, подвезли ему карету, повезли в город и сделали царем.
— Не поможет! не поможет,
брат! Визжи себе хоть чертом, не только бабою, меня не проведешь! — и толкнул его в темную комору так, что бедный пленник застонал,
упавши на пол, а сам в сопровождении десятского отправился в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, задымился винокур.
Рядом с красотой — видел ваши заблуждения, страсти, падения,
падал сам, увлекаясь вами, и вставал опять и все звал вас,
на высокую гору, искушая — не дьявольской заманкой, не царством суеты, звал именем другой силы
на путь совершенствования самих себя, а с собой и нас: детей, отцов,
братьев, мужей и… друзей ваших!
Михаил Федорович Орлов был один из основателей знаменитого «Союза благоденствия», и если он не
попал в Сибирь, то это не его вина, а его
брата, пользующегося особой дружбой Николая и который первый прискакал с своей конной гвардией
на защиту Зимнего дворца 14 декабря.
Обед был большой. Мне пришлось сидеть возле генерала Раевского,
брата жены Орлова. Раевский был тоже в
опале с 14 декабря; сын знаменитого Н. Н. Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим
братом под Бородином возле отца; впоследствии он умер от ран
на Кавказе. Я рассказал ему об Огареве и спросил, может ли и захочет ли Орлов что-нибудь сделать.
Любовь Андреевна. Детская, милая моя, прекрасная комната… Я тут
спала, когда была маленькой… (Плачет.) И теперь я как маленькая… (Целует
брата, Варю, потом опять
брата.) А Варя по-прежнему все такая же,
на монашку похожа. И Дуняшу я узнала… (Целует Дуняшу.)
— Ддаа… А папахен твой надувает меня… Я,
брат, все знаю! Он хочет у меня Катьку Колпакову отбить… Нет, шалишь, не
на того
напал. Я ей покажу…
В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний
брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист Коля; ему тоже предназначалось здесь тесниться, учиться,
спать на другом, весьма старом, узком и коротком диванчике,
на дырявой простыне и, главное, ходить и смотреть за отцом, который все более и более не мог без этого обойтись.
— У тебя, как у лисы, тысячи думушек, — добродушно шутил над ним Луковников. — Оба,
брат, мы с тобой, как в сказке лиса,
попали банковской бабе
на воротник… У банка-то одна думушка!
— Знаю, что кондрашка тебя прихватил, еще
на Унже
пали мне о том вести, — говорил меж тем Корней Прожженный. — Что, язык-то не двигается?.. Ну да ничего — ты молчи, ваше степенство, а говорить я стану с тобой. Было время — быком ревел,
на нашего даже
брата медведем рычал, а теперь, видно, что у слепого кутенка, не стало ни гласа, ни послушания.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не
на таковского,
брат,
напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать
на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
То представлялась ему горько плачущая, обиженная, кругом до ниточки обобранная сиротка, что вступила к свекру в дом тысячницей, а
на поверку вышла бесприданницей; то виделся ему убитый
напастями брат…
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за
брата: двое
на него наскочило, один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему в бедро угодил, где лядвея в бедро входит,
упал Панкратий
на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый в ясных очах, темным мороком покрыло их.
— Теперь мать только распоясывайся! — весело говорил
брат Степан, — теперь,
брат, о полотках позабудь — баста! Вот они, пути провидения! Приехал дорогой гость, а у нас полотки в
опалу попали. Огурцы промозглые, солонина с душком — все полетит в застольную! Не миновать, милый друг, и
на Волгу за рыбой посылать, а рыбка-то кусается! Дед — он пожрать любит — это я знаю! И сам хорошо ест, и другие чтоб хорошо ели — вот у него как!
— И не злодей, а привычка у тебя пакостная; не можешь видеть, где плохо лежит. Ну, да будет. Жаль,
брат, мне тебя, а
попадешь ты под суд — верное слово говорю. Эй, кто там! накрывайте живее
на стол!
— Уговаривались, уговаривались!..
На тебе еще полтинник и больше никаких. Что это за нахальство! А я еще заявлю контролеру, что безбилетных возишь. Ты,
брат, не думай! Не
на такого
напал!
— А тебе бы так: облюбовал девку, да и тащи к попу?.. Нет,
брат, не
на таковску
попал… Не такова уродилась я, — звонко захохотала Фленушка.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими
напастями голову? Нет
на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться.
На другой день похорон писала к
брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к
брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа...
Извещала
брата о грозящих скитам
напастях и о том, что
на всякий случай она в городе место под келью покупает… умоляла
брата поскорее съездить в «губернию» и там хорошенько да повернее узнать, не пришли ли насчет скитов из Петербурга указы и не ждут ли оттуда больших чиновников по скитским делам.
— Да… Вот красноярский игумен есть, отец Михаил… Он,
брат, вместил… Да еще как вместил-то!.. В крепкий дом
на казенну квартиру
попал, — с усмешкой молвил московскому уставщику Патап Максимыч.
Мое личное знакомство с Александром Николаевичем продолжалось много лет; но больше к нему я присматривался в первое время и в Петербурге, где он обыкновенно жил у
брата своего (тогда еще контрольного чиновника, а впоследствии министра), и в Москве, куда я
попал к нему зимой в маленький домик у"Серебряных"бань, где-то
на Яузе, и нашел его в обстановке, которая как нельзя больше подходила к лицу и жизни автора"Банкрута"и"Бедность — не порок".
Театр слишком меня притягивал к себе. Я
попал как раз к приезду нового директора, Л.Ф.Львова,
брата композитора, сочинившего музыку
на"Боже, царя храни". Начальник репертуара был некто Пельт, из обруселой московской семьи французского рода, бывший учитель и гувернер, без всякого литературного прошлого, смесь светского человека с экс-воспитателем в хороших домах.
И как проповедь театрального нутра в половине 50-х годов нашла уже целую плеяду московских актеров, так и суть"стасовщины"
упала на благодарную почву. Петербургская академия и Московское училище стали выпускать художников-реалистов в разных родах. Русская жизнь впервые нашла себе таких талантливых изобразителей, как
братья Маковские, Прянишников, Мясоедов, потом Репин и все его сверстники. И русская природа под кистью Шишкина, Волкова, Куинджи стала привлекать правдой и простотой настроений и приемов.
— Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя
на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч…
На таких людях,
брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж
на ногах… Другой бы
спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…
На следующий вечер старший
брат, проходя через темную гостиную, вдруг закричал и со всех ног кинулся в кабинет отца. В гостиной он увидел высокую белую фигуру, как та «душа», о которой рассказывал капитан. Отец велел нам идти за ним… Мы подошли к порогу и заглянули в гостиную. Слабый отблеск света
падал на пол и терялся в темноте. У левой стены стояло что-то высокое, белое, действительно похожее
на фигуру.
В этот промежуток дня наш двор замирал. Конюхи от нечего делать ложились
спать, а мы с
братом слонялись по двору и саду, смотрели с заборов в переулок или
на длинную перспективу шоссе, узнавали и делились новостями… А солнце, подымаясь все выше, раскаляло камни мощеного двора и заливало всю нашу усадьбу совершенно обломовским томлением и скукой…
Родители куда-то уехали,
братья, должно быть,
спали, нянька ушла
на кухню, и я остался с одним только лакеем, носившим неблагозвучное прозвище Гандыло.
На нем уже стоят лебеди, которых скоро уберут
на зиму, потом мы с
братом привязываем коньки и, с опасностью провалиться или
попасть в карцер, пробуем кататься.
Наутро польское войско кинулось
на засеки, гайдамаки отчаянно защищались, но, наконец, погибли все до одного, последними
пали от рук своих же
братьев ватажки «Чуприна та Чортовус»; один из них был изображен
на виньетке.
Жизнь нашего двора шла тихо, раз заведенным порядком. Мой старший
брат был
на два с половиной года старше меня, с младшим мы были погодки. От этого у нас с младшим
братом установилась, естественно, большая близость. Вставали мы очень рано, когда оба дома еще крепко
спали. Только в конюшне конюхи чистили лошадей и выводили их к колодцу. Иногда нам давали вести их в поводу, и это доверие очень подымало нас в собственном мнении.
Младший
брат и Саня уже
спали на сеновале.
И эти люди — христиане, исповедующие один великой закон любви и самоотвержения, глядя
на то, что они сделали, не
упадут с раскаянием вдруг
на колени перед Тем, Кто, дав им жизнь, вложил в душу каждого, вместе с страхом смерти, любовь к добру и прекрасному, и со слезами радости и счастия не обнимутся, как
братья?
Один рассказывал, как скоро должно кончиться осадное положение [в] Севастополе, что ему верный флотский человек рассказывал, как Кистентин, царев
брат, с мериканским флотом идет нам
на выручку, еще как скоро уговор будет, чтобы не
палить две недели и отдых дать, а коли кто выпалит, то за каждый выстрел 75 копеек штрафу платить будут.
— Что ж! когда нужно, совсем другая статья! — сказал медленный голос Васина, который, когда говорил, то все другие замолкали. — 24-го числа так
палили по крайности; а то что ж дурно-то
на говне убьет, и начальство за это нашему
брату спасибо не говорит.
— Ты того, Петруха… ты не этого… не
падай духом. Все,
брат, надо переносить. У нас в полку тоже это случилось. У нас раз этого ротмистра разжаловали в солдаты. Разжаловали, пять лет был в солдатах, а потом отличился и опять пошел: теперь полицеймейстером служит
на Волге; женился
на немке и два дома собственные купил. Ты не огорчайся: мало ли что в молодости бывает!
— Дети — большое счастие в жизни! — сказал Крупов. — Особенно нашему
брату, старику, как-то отрадно ласкать кудрявые головки их и смотреть в эти светлые глазенки. Право, не так грубеешь, не так
падаешь в ячность, глядя
на эту молодую травку. Но, скажу вам откровенно, я не жалею, что у меня своих детей нет… да и
на что? Вот дал же бог мне внучка, состареюсь, пойду к нему в няни.
«Пусть она будет счастлива, пусть она узнает мою самоотверженную любовь, лишь бы мне ее видеть, лишь бы знать, что она существует; я буду ее
братом, ее другом!» И он плакал от умиления, и ему стало легче, когда он решился
на гигантский подвиг —
на беспредельное пожертвование собою, — и он тешился мыслию, что она будет тронута его жертвой; но это были минуты душевной натянутости: он менее нежели в две недели изнемог,
пал под бременем такой ноши.
— Смотри,
брат,
на эту большую улицу не въезжай, а то беспременно
попадешь в карантин, — говорили встречные поселяне.
— Эй, Васюк, вставай! — будил Груздев мальчика лет десяти, который
спал на подушках в экипаже счастливым детским сном. — Пора,
брат, а то я уеду один…